Рубрики
Литература

Русанова Н.Б. «Логика изломанного слова»: особенности языка прозы А.П. Платонова

Русанова Наталья Борисовна,
Почетный работник общего образования РФ,
учитель русского языка и литературы
ГБОУ г. Москвы «Школа № 825»,
n.rusanowa@yandex.ru

 

Андрей Платонович Платонов (Климентов) – один из писателей первой половины XX века, не популярных в наше время. Непонятных, сложных, не позволяющих скользить по строчкам произведений, а требующих проживать их вместе с писателем, воспринимать в контексте истории. В 1920 году, отвечая на вопрос анкеты пролеткультовцев: «Каким литературным направлениям вы сочувствуете?» – ответил: «Никаким, имею свое». Взгляды писателя независимы, язык прозы оригинален.

«Я буду делать хорошие души из рассыпанных, потерянных слов», – сказал однажды писатель. И отметил в этом коротком предложении цель своего творчества и важное средство её достижения – слово.

Литературоведы и критики часто пробуют «разгерметизировать» художественную вселенную Платонова, выведать секреты его «нечаянного» мастерства, всматриваясь в его стиль, в его неповторимый «некультурный» язык, разгадывая законы языка утопии как универсального средства информации… Лингвист Ю.Н. Караулов выдвинул понятие «языковой личности», включающее в себя лексикон и «грамматикон» писателя, то есть способа сцепления слов, характер межфразовых связей, игру смысловыми ощущениями. Платонов – именно такая «языковая личность».

Только он и его герой могли сказать: «из лунной чистой тишины в дверь постучала чьято негромкая рука»; «пассивные мужики кричали возгласы довольства»; «овраг это более чем пополам готовый котлован»; «ликвидировав кулаков вдаль, Жачев не успокоился»…

Писатель пришел в литературу из глубины России, принеся с собой её глубину, и навсегда оставил свой слух и душу открытыми народному слову, народным мечтам, его нравственному суду. Его тексты нужно «проходить пешком», шаг за шагом, и тогда при чтении происходит новорождение платоновского слова.

Художественный мир Андрея Платонова основан на традициях русского реализма XIXвека, прежде всего Н. Гоголя и Ф. Достоевского. Элементы «аналитического» реализма Гоголя и «фантастического реализма» Достоевского вошли в творческий метод Платонова «в сложной переработке и в оригинальном синтезе со сторонними воздействиями» (по определению В.В. Виноградова).

Платонов верил в возможность создания модели идеального мироустройства. Его утопия –синтез традиционной урбанистической утопии с элементами природной (символика «башни» и символика «сада»).

При этом писал Андрей Платонов как будто нарочито «тихо», не пробуя никого вокруг себя перекричать. И вслушивался он не в звучание фраз, а в сложную мелодию, в тревожные вариации мысли. Труд созерцания и осмысления мира настолько поглощал Платонова, что слов гулких, цветистых, но бездуховных, не наполненных смыслом он стыдился. Даже у других писателей. «Когда ты говоришь, слова твои должны быть лучше молчания», –считал Платонов.

Все необычно, психологически непохоже ни на что в мире Платонова. В повести «Ямская слобода» его перо не отдыхает на бесхитростных описаниях родных воронежских степей; хотя он любит родину, край своей молодости, но об этой любви он скажет предельно сдержанно, заботливо, скорее как инженер-мелиоратор или агроном, забыв о своем «я». Из памяти своей он извлечет не боязнь сиротства и нищету детских лет в Ямской слободе, а сдавленную грузом житейских невзгод, но не убитую душу ребенка. Голос Платонова, слегка приглушенный, утомленно-печальный, покоряет бесконечной стыдливостью, сдержанностью, грустной кротостью: «Он был когда-то нежным, печальным ребенком, любящим мать, и родные плетни, и поле, и небо над всеми ими… Ночью душа вырастала в мальчике, и томились в нем глубокие сонные силы, которые когда-нибудь взорвутся и вновь сотворят мир. В нем цвела душа…».

Как непривычно для 20-х годов, среди резких, рубленых фраз и резких жестов это слово Платонова с его стыдливостью перед ложно пафосным, громким звуком, перед цветистым образом!

Скрытое многоголосие, мятежность чувств сведены у Платонова к немногим, внешне даже бесстрастным интонациям. Никакой распыляющей силы жестикуляции словом, нарядности образов, и при всем лаконизме – дар величайшей интимности, своеобразная «рукописность» души, которую и сейчас не убивает в платоновской строке механический печатный станок.

«Я подчинил себя языку эпохи», – писал Платонов. А у эпохи были свои жесты, лексика, плакаты. и он писал на языке данной утопии, на языке своей эпохи, подчинив себя ему, увидев в нем такие бездны, заглянув в которые однажды, он уже более не мог скользить по литературной поверхности.

Тезис о «странноязычии» Платонова в литературоведении стал уже общим местом. Действительно, поэтика грамматического сдвига, «неуравновешенный» синтаксис, «произвол» в сочетании слов – все это отличительные особенности художественного языка Платонова.

Обратимся к фразе Платонова: «Вечернее электричество было уже зажжено на построечных лесах, но полевой свет тишины и вянущий запах сна приблизились сюда из общего пространства и стояли нетронутыми в воздухе».

Странным кажется едва ли не каждое словосочетание. Поэтический оборот «вечерний свет» превращается в инженерно-техническое «вечернее электричество». «Свет тишины» объединяет зрительные и слуховые ощущения; «запах сна» – обонятельные и зрительные ощущения. Может возникнуть и предположение – о том, что у сна на самом деле бывает свой запах, и фразу надо понимать буквально. Но самое странное – свет и запах «стояли нетронутыми в воздухе»! Как будто есть кто-то, кто может к ним прикоснуться.

Превращение невещественного в «вещество существования» можно наблюдать и в следующих примерах текстов платоновских произведений: «На берегу лежала наблюдающая тьма и влекущая пустыня»; «Мелкие злобные волны изуродовали тишину моря и терлись от своего множества в тесноте, раскачивая водяные недра»; «топот походов войны»; «…речной поток от этого света стал как бы неслышным».

Фраза Платонова непредсказуема, так что неподготовленному читателю сложно представить, что у сознательности бывает «сухое напряжение», что жалобной бывает не только песня или книга, но и девочка Настя. Фраза: «На выкошенном пустыре пахло…» заканчивается неожиданно не «сеном», а «умершей травой».

Вот другие примеры таких «непредсказуемых» фраз: «Пухов закурил – для ликвидации жажды»; «Тратят зря американский паровоз!»; «Судна продирались в сплошной каше тьмы, напрягая свои небольшие машины»; «Винт греб невидимо что, какую-то тягучую влагу, и влага негромко мялась за бортом»; «Он находил необходимым научное воскрешение мертвых, чтобы ничто напрасно не пропало, и осуществилась кровная справедливость»; «В полночь наступил свет в долине»; «Джумаль повернулась лицом вниз …и озябла от горя».

Поддаются определению не все, а лишь некоторые закономерности платоновской стилистики. Например, избыточные подробности: «он любил… следить за прохожими мимо», «по стеклу поползла жидкость слез», «Елисей не имел аппетита к питанию», «свалился вниз», «лег… между покойными и лично умер» и т.д. С точки зрения нормативной стилистики, такие словосочетания следует отнести к плеоназмам – «избыточным» выражениям. Платонов, тем не менее, почти никогда не избегает плеоназма там, где без него можно обойтись. Плеоназм у Платонова – способ заполнить смысловые пустоты «само собой разумеющегося»: «Воробей пришел пеший через порог»; «…мертвый прах»; «…рожь морилась жарою»; «…ходили путешествовать»; «…душевно сочувствовал»; «В горах и далеких окрестностях изредка кто-то стрелял, уничтожая неизвестную жизнь»; «клялся отдать свою кровную силу и жизнь»; «…поглядел на дикие горы, очертенело загромоздившие очертенелую землю»; «…товарищ Лев Чумовой… был наиболее умнейшим на селе»; «Писец подумал что-то втайне…»

Еще одна особенность языка Платонова – нарушение лексической сочетаемости слов. Самый простой случай – соединение в одной фразе стилистически разнородных слов. Например, в предложении «С телег пропагандировалось молоко» не стыкуются идеологическое «пропагандировать» и «телеги» и «молоко». Сферы употребления этих слов настолько разные, что в одном контексте дают комический эффект.

Приведу и другие примеры названной языковой особенности: «Что ты, как хворостина, мотаешься, дай я тебя к делу пришью!»; «…Макар отвлек народ от покоя и тем самым помог Чумовому потерпеть ущерб».

Многочисленныеформулировки типа «безжалостно родился», «выпуклая бдительность актива», «текла неприютная вода», «тоскливая глина», «трудное пространство» – понимаются читателем, но дать им рациональное объяснение крайне сложно. Определение (или обстоятельство) в них относится «не к тому» существительному (глаголу). В словосочетании «тоскливая глина» прилагательное указывает не на качество глины, а на психологическое состояние землекопа и должно быть грамматически связано именно со словом «землекоп». «Трудное пространство» так названо потому, что таким оно воспринимается платоновским героем. На месте прилагательного должна была бы стоять категория состояния – «человеку было трудно (в пространстве)». Однако у Платонова определение относится не только к миру человека, но и к состоянию мира: «трудным, ослабевшим шагом»; «заревел во всю сирену прерывистой тревогой»; «пошутил комиссар, улыбаясь усталым, изработавшимся лицом».

Регулярно Платонов прибегает к замене обстоятельств определениями, из чего возникают сочетания типа «постучать негромкой рукой», «дать немедленный свисток», «ударить молчаливой головой». С позиций нормативного языка требуется поменять порядок слов в предложении и восстановить обстоятельства: «негромко постучать (рукой)», «немедленно дать свисток», «молча ударить головой». Однако для поэтики Платонова качества «вещества существования» значимее, чем характер действия – вот почему указывается не признак действия (наречие), а признак предмета (прилагательное): «…пошел попросил далекую мать»; «…к нему кто-то постучал беспрекословной рукой»; «…кто-то топал мягкими ногами».

«Вещественность» видения мира позволяет сочетать разнородные предметы и явления, поскольку они имеют равные права для героев и повествователя. Отсюда – «волновались кругом ветры и травы от солнца»; «от лампы и высказанных слов стало душно и скучно». Сопоставляться могут солнце и слепота, грусть и высота.

Сочетание качественно разнородных предметов и явлений могут иллюстрировать следующие примеры: «черный, срашный голос»; «За нами идут… военные люди – кто с бомбой, кто с револьвером, кто за саблю держится, кто так ругается, – полная охрана!»; «На дороге встречались худые деревья, горькая горелая трава и всякий другой живой и мертвый инвентарь природы, ветхий от климатического износа и топота походов войны»; «…волнующаяся скорость колес»; «…чтобы добывать себе жизнь под золотыми головами храмов и вождей»; «…в груди у Макара росла какая-то совестливая рабочая тоска»; «Часа два бродил Макар по ущельям того профсоюзного дома в поисках начальника массовых людей»; «На плакатах ясно указывалось, что весь пролетариат должен твердо стоять на линии развития промышленности. Это сразу вразумило Макара: нужно сначала отыскать пролетариат, а под ним будет линия и где-нибудь рядом товарищ Лопин»; «…лишь река неслась и работала на камнях – всегда и вечно, во тьме и в свете, как работает раб в туркменской равнине или неостывающий самовар чайхане»; «Три босых и жалобных женщин вошли в кибитку».

Обычно менее знакомое и понятное явление в сравнении уподобляется более знакомому. Составные же элементы сравнений у Платонова находятся в разных областях лексики. Во фразе «точно грусть – стояла мертвая высота над землей» сравниваются эмоциональное состояние и физическое измерение; в предложении «люди валились, как порожние штаны» части сравнения несопоставимы как ценности.

«Ночь была непроглядная, как могильная глубина»; «Лица людей затмились бессмысленностью, глаза выцвели от злобного отчаяния, и смертельная бледность на них лежала, как белая намазанная краска»; «Падая на «Шаню» [судно], они валились, как дохлые тела»; «…свет туркменистанской равнины, скучной, как детская смерть…»; «…все уснули и пустыня, как прожитый мир, была у изголовья за войлоком кибитки»; «…жара солнца хранится не остывая, как печаль в сердце раба».

Абстрактные понятия у Платонова: «истина», «счастье», «революция», «бдительность», «время» – становятся вещественными. «Чиклин… погладил забвенные всеми тесины отвыкшей от счастья рукой»; «он не знал, для чего ему жить иначе – еще вором станешь или тронешь революцию»; «давай всё трудом работать»; «Через десять минут последняя видимость берега растаяла»; «Вся атмосфера тряслась»; «Глаза гибнущих людей торчали от выпученной ненависти»; «Красноармейские резервы изучали от безделья природу и общество, готовясь прочно и долго жить»; «…укажите мне дорогу на пролетариат»; «…У нас ум накопился…»; «…послышался шум озлобления».

Подобным образом и Вощев, герой «Котлована», полагает, что истина непременно должна храниться в теле человека. Не случайно и привычный фразеологизм «докопаться до истины» получает в «Котловане» предметное значение: рабочие буквально пытаются докопаться до основ «будущего невидимого мира» и «вещества существования». Так метафоре возвращается ее прямое значение.

Примеры реализации метафоры: Настя просит Чиклина: «Попробуй, какой у меня страшный жар под кожей. Сними с меня рубашку, а то сгорит, выздоровлю – ходить не в чем будет!» «Жар» из симптома болезни превращается в предложении в настоящий огонь – и фраза достраивается с учетом нового значения слова.

Стандартная публицистическая метафора «костер классовой борьбы», вложенная в уста Сафронова, перестает быть ею: «Мы уже не чувствуем жара от костра классовой борьбы, а огонь должен быть: где же тогда греться активному персоналу».

Речь своих героев Платонов строит по «стандартам» эпохи: они, усваивая язык директив и лозунгов, пытаются изъясняться так же: «Вопрос встал принципиально, и надо его класть обратно по всей теории чувств и массового психоза». Формулировка Сафронова ничуть не хуже тех, которые он мог слышать по радио, или тех, которыми пользуется активист, заполняя ведомость «бедняцко-середняцкого благоустройства»: одна графа называлась «перечень ликвидированного насмерть кулака как класса, пролетариатом, согласно имущественно-выморочного остатка». Разница лишь в том, что в официальной речи слова выпотрошены, лишены живого значения, а Сафронов видит их в «предметном», осязаемом облике.

М. Геллер писал: «Язык Платонова – язык, на котором говорит утопия, и язык, который она создает, чтобы на нем говорили. Язык утопии становится инструментом коммуникации и орудием формирования жителя идеального общества».

Язык утопии рассчитан не на понимание, а на запоминание. Официальная идеология провозгласила «построенный в боях социализм» идеальным обществом. Для утверждения фикции в качестве реальности понадобился «новояз» – язык утопии. В нем уже все есть, все вопросы и все ответы. Усвоение «новояза» не требует никаких усилий – достаточно лишь заучить правильные формулировки. Напимер: ««Естество свое берет», – заключил Пухов по этому вопросу»; ««Все совершается по закону природы», – удостоверил он самому себе»; «Надо так написать, чтоб все дураки заочно поумнели»; «Здесь не цирк, и я не клоун – хлопать в ладоши тут не по существу»; «Вследствие тяжелой медицинской усталости ораторов, никаких митингов на этой неделе не будет»; «Пароходы не могли тронуться, по случаю разложенных машин»; «Погибшие, посредством скорбной памяти, тоже подгоняли живых, чтобы оправдать свою гибель и зря не преть прахом»; «Среди прочих трудящихся масс жили два члена государства: нормальный мужик Макар Ганушкин и более выдающийся – товарищ Лев Чумовой».

Таким образом, смысловые смещения в рамках предложения, эпизода, сюжета – наиболее точное отражение сдвинутого миропонимания и мироустройства. Платоновский язык включает в себя обычные слова, но законы сочетаемости слов делают его структуру сюрреалистической. Язык становится моделью той фантастической реальности, в которой обитают персонажи и которую мы называем художественным миром Платонова.

Платонов – художник, стремившийся изгнать книжное слово, как слово, населенное чужими голосами, изгнать гладкость и обычность. Только у него могла явиться такая корявость, антилитературность, шершавость, «материальность» слова.

А. Урбан писал: «Соединение в одной фразе пафоса и иронии, слова витийственного и канцелярита создает текст разительной, яростной проникновенности. Герои её будто учатся говорить, обладая, однако, абсолютным – невыразимым в слове – знанием о мире».

Список литературы:

1. Акимов В. На ветрах времени. Ленинград: Детская литература, 1991.
2. Бродский И. Послесловие к «Котловану» А. Платонова [Электронный ресурс] // Библиотека Максима Мошкова «lib.ru» . URL: http://lib.ru/BRODSKIJ/br_platonov.txt (дата обращения: 24.02.2016).
3. Геллер М. Андрей Платонов в поисках счастья. М.: МИК, 1999.
4. Малыгина Н.М. Художественный мир Андрея Платонова. Учебное пособие. М.: МПУ, 1995.
5. Павлов О. После Платонова [Электронный ресурс] // Библиотека Максима Мошкова «lib.ru» . URL http://lib.ru/PROZA/PAVLOV_O/s_platonov.txt (дата обращения: 24.02.2016).
6. Урбан А. Сокровенный Платонов [Электронный ресурс] // Cайт «imwerden.de». URL: http://imwerden.de/pdf/o_platonove_urban.pdf (дата обращения: 24.02.2016).
7. Чалмаев В.А. Андрей Платонов. М.: Издательство МГУ, 2002.
8. Чалмаев В.А. «Нечаянное» и вечное совершенство Андрея Платонова. М.: Советский писатель, 1988.
 
Мнение редакции может не совпадать с мнением авторов.

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

0

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.